Европа решает – что делать дальше!?

 Европа в XIX веке

Петербург, хорошо видя, куда переместился дипломатический центр Европы, испытывал растущую озабоченность. Его не устраивала сама идея чьего-либо господства на континенте, от которого Россия страдала дважды – при Карле XII и Наполеоне I. Что касается собственного господства, то на реставрацию его пока не хватало сил. Да и, похоже, прошли времена, когда в Европе могла безоговорочно доминировать одна держава. Шла вязкая позиционная борьба на все более мозаичном поле. Каждый подбирал себе больших и малых союзников в соответствии со своими собственными национальными интересами. Отчасти осознанно, отчасти стихийно формировалась новая сложная структура военно-политического равновесия. Усиливалось влияние на этот процесс внеевропейских, колониальных проблем. В атмосфере неопределенности и тревоги перед неизвестным повысилась роль экспериментального, так сказать творческого начала в международной политике. Всякий раз после крупных потрясений, отодвигавших в тень истории одни государства и выводивших на свет другие, Европа должна была решать – что делать дальше. Но, пожалуй, никогда прежде этот вопрос не стоял так зловеще, хотя многие еще не чувствовали всего драматизма возникшей перед пародами проблемы выбора.

На первый взгляд, не было ничего фатального и ничего нового в том, что возвысилась одна из держав. Ведь издавна существовала банальная модель пресечения диктаторских поползновений – создание адекватного противовеса из заинтересованных государств. Так действовала Европа против Испании, Священной Римской империи, Франции, России. И все же после 1871 г. в международной конъюнктуре уже различимы признаки, отличающие ее от внешне аналогичных ситуаций в прошлом. Небывало выросли уровень военных технологий и скорость армейской мобилизации, что резко повышало остроту взаимных угроз и взаимного недоверия, порождало роковые соблазны. Возможность локализации войн и прекращения их по воле людей стремительно сокращалась. Уменьшались и шансы достигнуть быстрой и решительной победы над врагом, извлечь из нее нужные результаты, закрепить их в соответствующих дипломатических договорах и заставить других признать итоги войны.
Благодаря распаду империй и образованию независимых государств происходило дробление Европы. Увеличивалась общая сумма противостоящих друг другу интересов. Слабые игроки искали помощи сильных, чтобы получить гораздо больше того, что они имели или что им причиталось “по справедливости”. Их заботили только собственные цели, даже если ради них понадобилось бы нарушить европейский мир. Великие же державы старались соблюдать осторожность в отношениях со своими новоиспеченными собратьями и до поры до времени не давали вовлекать себя в опасные авантюры.

Как известно, появление в системе новых составных элементов усложняет ее управление и ее предсказуемость. В конечном итоге именно проблема контроля над деструктивными процессами объективно являлась самой важной для Европы – важнее, чем в 1815 г. Тогда эту проблему решили почти оптимально, ибо политики понимали ее всем своим существом. Теперь ее скорее ощущали, чем понимали. А когда все же пытались ее осмыслить, то не столько в контексте общеевропейского урегулирования, сколько с точки зрения частных преимуществ и гарантий для той или иной стороны. Государственные деятели бисмарковского поколения были не глупее своих предшественников, но стоявшие перед ними задачи требовали больше, чем просто ума и просто воли. Перед лицом неведомого и тревожного будущего они не без опаски маневрировали в пределах имевшихся у них альтернатив, избегая связывать себя четкими долгосрочными обязательствами на все случаи жизни. Они предпочитали отвечать на вызовы времени, а не упреждать их. Каждый из них в отдельности не был лишен благих намерений и способности к компромиссам, однако при наличии явных угроз миру и стабильности отсутствовала общая – не важно, с какой идеологической подкладкой, – концепция европейской безопасности. И в этом они безусловно уступали участникам Венского конгресса. Спонтанное, неупорядоченное развитие событий вынуждало политических лидеров 70 – 80-х гг. XIX в. то и дело полагаться на импровизацию и интуицию со всеми их плюсами и минусами. А как только “большая игра” в Европе выходила за условные рамки канонических правил, превосходство над партнерами и соперниками оказывалось на стороне Бисмарка.

Германский канцлер, проявив небывалую расторопность в достижении цели, продемонстрировал яркий политический талант. А приложив после 1871 г. все силы к сохранению достигнутого, он выказал зрелую политическую мудрость. Совершенно не смущаясь, казалось бы, нереальной и одиозной в глазах Запада задачей, князь Бисмарк принялся за воссоздание того, что не могло не ассоциироваться со Священным союзом – австро-русско-германского блока. Пока Лондон, Париж, Петербург и Вена пытались определить размеры угрозы, исходившей от новой Германии, Бисмарк сделал несколько блестящих ходов, чтобы эти опасения не воплотились в согласованные действия. Решительным предложением объединиться с Германией на взаимовыгодных основах он вывел из стана своих потенциальных противников Россию и Австро-Венгрию. В результате интенсивных переговоров 1871-1873 гг. и обменов официальными визитами между Берлином, Веной и Петербургом был образован Союз трех императоров, декларировавший своими целями: сохранение статус-кво в Европе; совместное урегулирование восточного вопроса; сотрудничество в обуздании революции. В принципе подобные установки отвечали интересам всех сторон.

Бросалось в глаза и сходство со Священным союзом, впрочем – при ближайшем рассмотрении – весьма относительное. Священный союз, как сердцевина Венской системы, несмотря на свои недостатки, представлял собой инструмент обеспечения мира и стабильности для всей Европы. Что касается Союза трех императоров, то он создавался в качестве фундамента иной, бисмарковской системы. Конечный смысл ее состоял в том, чтобы возвести защитный барьер вокруг Германии, прежде всего – против Франции и тех, кто пожелает помочь ей. Такой подход не гарантировал коллективной безопасности. Более того – исключал ее. По-видимому, останется навсегда неразрешимым вопрос – а возможно ли было вообще придумать для Европы нечто сравнимое по эффективности с Венской системой в ситуации, когда после 1871 года в европейской геополитической “тектонике” образовался катастрофический франко-германский разлом, какого еще не знала Европа? Лишь одна общая тенденция поддавалась прогнозу: отныне непримиримый антагонизм между немцами и французами станет источником накопления высочайшего напряжения в международных отношениях, с почти неизбежной перспективой, что кто-то станет на одну сторону, а кто-то на другую.

Россия не собиралась обрекать себя на роль пассивного исполнителя планов Бисмарка. Она вступила в Союз трех императоров с целями, существенно отличными от тех, которые преследовал германский канцлер, открыто их не декларируя. Александра II действительно волновали проблемы статус-кво в Европе, компромиссного решения восточного вопроса и предотвращения революции. (Именно поэтому Бисмарк и провозгласил их как основу для партнерства.) И он намеревался честно сотрудничать с Берлином и Веной в этом направлении при условии, что его не лишат свободы действий в угоду чьим-то замыслам. Однако Петербург решительно отказывался толковать Союз так, как этого хотел Бисмарк – в качестве средства апти-французской политики. Хотя канцлер догадывался об этом, все же он испытал немалое огорчение, когда его худшие подозрения подтвердились, да еще в весьма рискованных для Германии обстоятельствах.
В апреле 1875 г. Парижский кабинет предупредил великие державы о подготовке Германией превентивного удара против Франции. Со стороны последней это, скорее всего, был пробный шар, запущенный, чтобы выяснить реакцию Европы. Возникла ситуация военной тревоги, в которой Россия дала Берлину ясно понять, что “она не допустит нового поражения Франции, и никакой Союз трех императоров здесь ей не помеха” Взбешенному Бисмарку ничего не оставалось, как принять это предупреждение к сведению. Его раздражение не было безосновательным, поскольку войны он не замышлял. Однако он мог утешиться тем, что военная тревога оказалась небесполезным опытом для Германии. По крайней мере, теперь была точно известна позиция России, окончательно утвердившая Бисмарка в одном важном предположении: Берлин исчерпал лимит терпимости Петербурга к его экспансионистской политике в Европе, и отныне продолжение ее чревато объединением России, Англии и. Франции. Пока германским канцлером оставался человек, преследуемый “кошмаром коалиций”, сохранялись реальные шансы избежать большой войны.
События 1875 г. позволили Петербургскому кабинету впервые за многие годы взять на себя арбитражную роль в Европе. Впрочем, этим преимуществом он владел недолго. Очередное обострение восточного вопроса сделало Россию настолько уязвимой, что ей самой потребовались дипломатическая помощь и посреднические услуги Бисмарка.

Недовольный Россией, он всячески старался дать ей почувствовать свою сильную руку. Заключив в 1879 году союз с Австрией, он стремился поочередно присоединить к этому союзу все другие государства, не тяготевшие ни к Франции, ни к России. Румыния, Сербия, Греция, Турция, Испания, Англия, Швеция и Норвегия прямо или косвенно приглашались присоединиться к “лиге мира”. Представители всех этих государств совершали паломничество в Берлин, желая по возможности дороже продать свою дружбу германскому имперскому канцлеру. Делая вид, что он поддерживает дружественные отношения с Россией, он на деле собирал против нее все доступные ему силы и, где не мог заручиться прямым союзом, старался по крайней мере обеспечить за собой дружественный нейтралитет. Уже в самом факте заключения этой “лиги мира” содержался скрытый вызов по адресу России, потому что она выставлялась державой, склонной прибегнуть к оружию. Российская дипломатия отвечала на весь этот поход Бисмарка молчанием, бездействием. Возник опасный болгарский кризис, во время которого Российской дипломатии пришлось иметь дело с соединенными силами Австрии, Турции, Англии и Италии при вполне безучастном на вид отношении Германии. В то время как Россия лишалась плодов кровопролитной войны на Балканском полуострове, Бисмарк продолжал повторять свою стереотипную фразу о “костях померанского гренадера” . Для всех, однако, было очевидно, что если бы он этой фразы не повторял, если бы он дал почувствовать, что в случае надобности Германия станет на сторону России, то болгарская передряга разыгралась бы совершенно иначе. Россия и на этот раз промолчала, как бы мирясь со своей неудачей в Болгарии. Но игра Бисмарка была слишком уж очевидна. Пруссия продолжала усиленно вооружаться и, потребовав от рейхстага увеличения мирного состава армии на 40 тысяч человек, вслед за тем внесла новый законопроект о ландвере и ландштурме, увеличивающий численность германской армии в военное время на 500 тысяч человек. Одновременно шли такие же усиленные вооружения и в Австро-Венгрии. При таких обстоятельствах состоялся приезд императора Александра III в Берлин. До чего дошел задор Бисмарка в этот момент, можно судить по следующему факту. Свиданию предшествовал рьяный поход всех германских официозных газет против финансов России: Россия выставлялась на краю банкротства, немецким капиталистам предлагалось во что бы то ни стало отделаться от русских бумаг, которые за два года перед тем, во время афганского кризиса, когда Бисмарк рассчитывал втянуть Россию в войну с Англией в Средней Азии, выставлялись его официозами и им самим ценностями вполне солидными; мало того, перед самым приездом императора Александра III в Берлин последовало запрещение германскому имперскому банку выдавать ссуды под русские бумаги; результатом же всего этого было понижение Российского вексельного курса до полтинника за рубль.

Вот при такой обстановке Бисмарк устроил свидание с русским императором. Аудиенция продолжалась полтора часа. Бисмарку были предъявлены подложные документы, в которых заключались указания на истинную роль, сыгранную им в болгарском вопросе. Он удовольствовался установлением подложности этих документов. Вот все, что известно о состоявшемся свидании. Но вслед за тем появилась в “Русском инвалиде” статья, в которой заявлялось, что России “не страшны силы всей лиги мира” . Это было первое официальное признание с русской стороны острого характера международного кризиса. В ответ на эту статью князь Бисмарк произнес в рейхстаге, защищая законопроект об увеличении германской армии на 500 тысяч человек, упомянутую уже речь, которую можно назвать его лебединой песнею. В этой речи он заявлял, что Германия может выставить “против Франции и России по миллиону вполне обученных и прекрасно вооруженных войск” и что она “никого, кроме Бога, не боится” .

        Рубрика: Новости.
       

Подпишись на RSS

rss Подпишитесь на RSS для получения обновлений.

Рубрики

Метки